Про Александра Ерофеева не скажешь: душа нараспашку. В его творчестве нет излишней истерики, патетики, знаменитого национального надрыва – жажды прокричать и докричаться. Но это и не рациональная поэзия (мысли без души), где мания философствовать и отвечать на все проклятые вопросы без исключения скрывает художника от читателя, как непроницаемая стена. Скорее это поэзия замкнутой души, чьи створки, кстати, замком не снабжены и в любой момент готовы к открытию, открыванию, откровению (взгляните на обложку книги «Под знаком Водолея»). И как-то особенно радостно оттого, что в этих стихах нет претензии сказать все, которая всегда вызывает чувство неловкости. «Всего человек рассказать не может…». Впрочем, как «и перестать задаваться вопросом о смысле жизни».

Темы его книг универсальны, имеют религиозно-культурный, мифологический подтекст, почти символизируются. Это диалектические отношения (или, если хотите, диалектическая сопричастность): Бог – человек, жизнь – смерть, благодарность – вина, миг – вечность, замкнутость – разомкнутость. Символизация в ерофеевском художественном мире не нарочита, а спонтанна. Слова выговариваются легко. Даже при максимуме боли. Даже слова о том, что нужно жить и нужно умереть. Причем между этими смыслами нет противоречия, как и между вынужденностью и закономерностью присутствия в мире, между широко распахнутыми глазами (человека) и «широко закрытыми» очами (Бога), между замкнутостью и разомкнутостью круга бытия. Рефлексия Ерофеева при этом не трагически-нежная есенинская, не надломленная цветаевская, а скорее бродско-пастернаковская – экзистенциально-религиозная, небунтующая и лишь изредка ироничная.

Его поэзия – синхронизация с вечностью, с последним и первым днем, своим и мира. Это как-то, может, на уровне интуитивных ощущений проступает через каждое слово, и экзистенциальные истины читаются без труда. Как можно совмещать «высокость» тем и образов, философичность и даже мифологичность подтекста, некое «второе дно» мысли и настроения и при этом естественность, легкость и простоту звучания даже в разговоре о вине и расплате? Загадка… Хотя ответ на нее есть. Можно до конца дней своих решать сложные моральные проблемы, а можно, отказавшись от всяких решений, предпочесть ответам вопросы. В любом случае, чем проще будет предмет разговора, тем более глубоким и в то же время лишенным ложной многозначительности будет этот разговор.

Ерофеев не «взломщик сердец», давящий на безотказные кнопки читательских эмоций и иллюзий, не небожитель, парящий, порхающий и поэтому ничего не замечающий, и не тяжеловесный философ. Он созерцатель, который тонко соблюдает баланс между смешным и серьезным, пытаясь фиксировать каждый момент хаотичной жизни своего героя. Герой же хаосу активно сопротивляется, стараясь в цепи случайных событий, очевидцем которых он является, обнаружить скрытый смысл, докопаться до сокровенной сути вещей: